![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Тонкая серебряная нить.
В ту самую субботу.
В ту самую субботу мне было очень плохо. Хотя возможно это было в пятницу. Нет скорее в четверг. Или в среду. Впрочем, плохо было всегда. Но в ту субботу стало как-то невыносимо, смертельно плохо. Хотелось выть и лезть на стену. Хотелось крикнуть, нет, даже не просто крикнуть, а заорать изо всех сил: «Отформатируйте «жёсткий» диск в голове бедного Братца-кролика! Он поражен злобными, бешеными вирусами. Они лают и очень больно кусаются!». И тогда неожиданно проснувшийся внутри меня Крошка Рок-н-ролл сказал: «Хэй, мэн идём со мной! Я тут знаю неподалеку одно местечко, где есть прекрасный антивирусный эликсир!». И я ответил ему: «Веди меня мой бледнолицый брат, если ты знаешь дорогу!». И мы пошли...
Он действительно не врал. Поначалу, и вправду, помогло. Но, ненадолго. И мы сходили за эликсиром ещё. И ещё. А потом мы просто шатались по разным красивым местам и разговаривали о многих удивительных вещах, что существуют на свете. Хотя надо признаться честно - Крошка Рок-н-ролл всё-таки плохой собеседник. Но, похоже, прекрасный слушатель.
А потом он уснул. Он всегда так делает, когда мне становится особенно одиноко. И тогда мне стало совсем жутко. И хотя никого и не хотелось видеть, но одному было хуже в тысячу раз. И я вспомнил о лёгкокрылой Мэри, чьё общество мне в достаточной мере приятно, а её светлый голос убаюкивает даже моих злобных вирусов. Но она не отвечала. И снова не отвечала. И опять, и опять, и опять. Видимо была в очередном «дауне».
И я вспомнил о звонкоголосой Пэтти с её загадочно улыбающимися глазами, которая регулярно присылает мне очень жизнерадостные СМСки. Но результат оказался тот же. И славная барвумэн Славочка в «Колесе» уже больше не работала, так, что брести туда не было абсолютно никакого смысла. А больше ничьи телефоны, с кем можно было бы в данный момент без особой тоски пообщаться, что-то в голову никак и не лезли.
Дорогу к заветным местам я знал теперь и без Крошки, так, что я решил отправиться в очередную экспедицию самостоятельно и проложил её маршрут через обновлённую «Чумбаровку», хотя это видимо был и не самый ближний путь. Но, как абсолютно точно подмечено в одной из Умкиных песен: «для бешеной собаки семь вёрст - не крюк». И я так думаю, что всё это видимо было отнюдь не случайно, поскольку там я встретил Наталию, которую можно называть ещё и Лилей. И я не знаю, которое из двух имён у неё настоящее, а которое не очень. Она всегда смеётся в ответ и говорит: «А ты угадай». В другой раз я возможно бы попытался избежать общения с ней, но в этот раз отчего-то очень сильно обрадовался и подошёл.
Тут я думаю, будет уместным сделать небольшое отступление.
Кое-что о Лиле.
С Лилей мы познакомились, наверное, в начале лета прошлого года, ещё до моей поездки на «Пустые Холмы». Случилось это так. Во время очередного приступа моей чёрной меланхолии я поспешил немедленно отправиться к ближайшей «аптеке» за порцией жидкого антивируса. А фоном для его дегустации моё эстетическое воспитание подсказало избрать одетый в гранит правый берег красавицы Двины, где я смог бы полюбоваться удивительным речным пейзажем и сюрреалистическим закатом небесного светила, а также поразмышлять о суетности мира и бренности земной жизни.
Но предаться спокойным философским размышлизмам, мне так и не удалось, ибо прямо по курсу на какой-то набережной тусовке я натолкнулся на Рысю, возле которой я и поспешил приземлиться у парапета, с целью: 1) пообщаться 2) дозаправиться горючим. Мы мило разговаривали с ней о музыке, о её последней поездке на «ролевую игру», о её проблемах с мужем, ну и вообще о всякой всячине. И поначалу я даже не заметил, что девушка, которая сидела рядом с нами, как-то очень внимательно прислушивается к нашему разговору. Рыся вдруг, выпалила пулемётной скороговоркой: «Ты-только-никуда-не-уходи-я-сейчас-прин
«А вы давно знакомы?» - спросила Лиля сидевшая рядом. Это была именно она. «Вы так хорошо разговаривали, словно друзья». «А мы и в самом деле друзья» - улыбнулся я, и в этот момент она спорхнула ко мне с парапета.
Вот так мы и познакомились.
Надо сказать прямо – она мне сразу понравилась. В ней каким то удивительным образом сочеталось в гармоничной совокупности всё то, что и по отдельности привлекает меня в противоположном поле. Как художника естественно. Но, во всём этом была ещё и какая-то гениальная недосказанность, какая-то незавершенная идеальность, как будто бы, везде чуть-чуть, понемножку, не хватало до совершенства самой малости, какой-то последней чайной ложечки красоты. Среднего роста, потрясающе зелёноглазая, с какими-то неуловимыми азиатскими пропорциями в фигуре, тихим красивым голосом и удивительной улыбкой, о которой можно было догадаться лишь по внезапно вспыхивавшим волшебным светом в глазах маленьким разноцветным светлячкам-фонарикам и слегка приподнимавшимся уголкам губ. В ней была необыкновенная лёгкость во всём: в словах, жестах, взгляде, в молчании. Я был потрясён.
Но вместе с тем она излучала вокруг себя некую необъяснимо-тревожную, странную и зыбкую атмосферу. В ней был какой-то неуловимый внутренний огонь, медленный, но и очень сильный в то же время, и именно он вызывал у меня (Deja Vu?) подсознательное чувство непонятной опасности. Позже я интуитивно догадался, в чём дело: у нас просто абсолютно противоположные разновидности «сумасшествия». Речь идет, не о медицинском термине, естественно, а о чём-то другом, неподдающемся рациональному описанию и научному исследованию, о том, что «нет-нет, да и чирикнет» внутри. Моя «чирикнутость» представляет собой синусоиду, амплитуда, которой прямо пропорциональна событиям внешнего мира и моей эмоциональной внутренней реакции на них. У Лили же – она имеет ступенчато-постоянный характер. Это напоминает коробку передач в автомобиле. Первая скорость, затем следует переключение рычага и уже вторая. Затем, раз и уже «нейтрал» или задний ход. И всё это почти мгновенно. Чик, чик, чик и уже совершенно другая эмоционально-ментальная константа. Мне Лиля, отчего-то напоминает странный, аномальный магнит, оба полюса, которого имеют, как ту, так и другую полярность одновременно. И эта её способность, как тянула меня к ней, так и отталкивала меня от неё. Но это я понял позже, чуть позже, когда мы встретились с ней вновь.
Звонки. Встречи. Ночные СМСки.
Mы встретились вновь, в общем-то, случайно, поскольку в клуб «Колесо» я в тот раз даже и не собирался. Музыка была так себе, и мы с Лилей просто общались друг с другом целый вечер. В тот день я узнал: что она медик, что она неплохо эрудированна, достаточно умна, хотя и говорит: «Ты ещё не знаешь пока, какая я глупая!», при этом, делая легкий акцент на слове «пока». Что она любит поэзию и красное вино и ещё она заядлая кофеманка, также как и я без ума от Кий-острова, а её умение танцевать, оставляет желать лучшего. С ней было очень легко. Не надо было подбирать темы для беседы, можно было просто молчать без всякого напряжения. Тишина для неё, по-моему, такое же естественное состояние, как и для меня. С ней мне действительно было очень легко, и для меня это был хороший вечер, я бы даже сказал удивительно хороший вечер. Но, я не искал продолжения нашего знакомства, скорей даже избегал его. Почему? Потому, что Лиля гораздо моложе меня и мне не хотелось морочить голову такой красивой девушке, как она. Это раз. Меня не покидало тонкое чувство тревоги, о котором я уже говорил выше. Это два. Я вообще не хотел постоянных отношений. Ни с кем. Это три. Впрочем, последнее – это видимо самое главное.
На следующий день пришла первая СМСка: «Привет! Прекрасный вечер! Ты такой удивительный человек!». Конечно же, мне было приятно и лестно, и я что-то написал в ответ в таком же восторженном духе. СМСки стали приходить каждый день. А потом по 2-3 в день. Если честно, то я не был против подобного внимания к своей незначительной персоне. Чувствовал себя не таким уж покинутым, в конце концов. Тем более что меня это ни к чему не обязывало. Лилины послания могли прийти и в 3 ночи и в 5 утра. Для неё это было в порядке вещей. Для неё это было совершенно естественно. «Почему не отвечаешь?». «Сплю...». «Так просыпайся!». В принципе меня это даже забавляло, потому что вносило в мою жизнь элемент лёгкой непредсказуемости, сумбурности и импровизации. Лилю нельзя отнести к разряду наглых или нахальных людей, готовых переть вперёд напролом как танки. Она не наглая, она настойчивая. Просто, очень и очень упорная. Она похожа скорей всего на очень медленно ползущий на тебя сверхтяжелый танк, типа того нашего, старинного английского. Кажется, что у тебя в любой момент есть возможность уклониться от него куда-нибудь в сторону. Но, тут, хрусть. Это первый небольшой кусочек твоего существа попал под Лилину левую гусеницу. Хрусть. А это уже второй под правую... И снова хрусть-хрусть.
Некоторое время спустя Лиля переключила свою внутреннюю коробку передач. «Хорошая погода для прогулки, ведь, правда?», «Мы давно не виделись, нам просто необходимо встретится». Я стал под любым предлогом уклоняться от разговоров, от её предложений, а потом и вовсе перестал отвечать на её звонки и послания.
И всё же мы ещё раз увиделись. Снова случайно. И прогуливаясь с ней по пустынной осенней набережной, я с большим удивлением для себя осознал, что она для меня по-прежнему так же изумительно красива, как и в тот день, когда я увидел её в первый раз. Мне нравится просто смотреть на неё, просто слушать её голос, просто любоваться её изумительной улыбкой. Мне нравится просто общаться с ней. Просто... Но, Лиля не была бы, наверное, Лилей, если бы с восхитительным изяществом и грацией не продолжала бы опутывать меня своей тонкой невидимой паутинкой. Виточек и ещё один виточек, и ещё один. Впрочем, делает она это просто с потрясающей естественностью. И из-за этого я непрерывно чувствую себя большим и неуклюжим Гулливером в стране ловких и проворных лилипутов, которые неторопливо, но с неизменным постоянством продолжают связывать меня с головы до ног своими маленькими, но очень прочными верёвочками. «Когда мы будем постоянно встречаться, и я буду слегка опаздывать, ты ведь не будешь сердиться, правда?» - выдержав паузу, спрашивает Лиля и весело смеётся. Затем молча долго и задумчиво смотрит на реку и очень медленно и очень тихо говорит: «Знаешь, мне не очень нравятся толстые золотые кольца»... А, я ругаю себя мысленно последними словами и думаю: «нет, ни в коем случае нам нельзя больше видеться».
Впрочем, нам давно пора уже вернуться к оставленным нами на холодной вечерней улице главным персонажам этой запутанной истории.
Кофе. Чашки. Сигареты.
Я очень сильно обрадовался, когда увидел там Наталию, которую можно называть ещё и Лилей. «А, я с утра знала, что увижу тебя сегодня. Нет, правда». Лёгкая быстрокрылая улыбка. «Если ты не торопишься, может быть, пойдём прогуляемся?». И снова улыбка. Мы идём, и Наталия непринуждённо, словно бы мы расстались только вчера, неторопливо рассказывает мне о своих новостях. О каких-то своих знакомых, которые едут в Швецию насовсем, о книжках, которые она прочитала, о подорожавших путёвках на Кий-остров, о том, как ей было грустно вчера ночью, когда она слушала тревожные крики чаек за окном, и о том, как всё изменилось сегодня утром. «Словно бы кто-то взмахнул волшебной палочкой, когда я проснулась, и всё вокруг расцвело и преобразилось, и стало похоже на невероятный и удивительный фантастический сон. И было так радостно, что мне казалось, что сердце моё сейчас разорвётся на миллион мелких сверкающих кусочков и именно тогда, я и поняла, что мы должны сегодня встретиться». Наталия замёрзла. Ей холодно. «Знаешь, пошли ко мне, я приготовлю кофе».
И вот я сижу на трёхногой табуретке, на её маленькой, но достаточно уютной кухне и с любопытством разглядываю всё вокруг. Наталия весело щебечет у плиты и варит кофе в помятой турке. Она оборачивается и перехватывает мой взгляд, зафиксировавший раковину с немытой посудой. «А, не обращай внимания, потом вымою». Кухня постепенно наполняется кофейным ароматом, который реанимирует старые полузабытые воспоминания и целую стаю саблезубых червяков, которые тут же начинают грызть моё сердце.
Кофе готов и Наталия достаёт из шкафа две изящные коричневые чашечки с большим белым иероглифом на боку. Я с интересом рассматриваю их. Чашки одинаковые, а иероглифы разные. «Нравится?» - спрашивает Наталия. «Это мои знакомые, ну те, что в Швецию едут, в Пекине, в какой-то кофейне их для меня стырили. Специально». Она улыбается, и червяки слегка отступают. «Хочешь, теперь вот эта будет считаться твоей? А иероглиф означает «небо». Вроде бы». Пью кофе и подсматриваю за ней, как она выжидающе подсматривает за мной. «Кофе просто отменный! Где ты так научилась?» - после некоторой паузы восхищаюсь я, без всякого, впрочем, лицемерия. «Да у меня там просто книжка хорошая о кофе есть...» - и она со счастливой улыбкой машет рукой в сторону комнаты.
Наталия неторопливо курит, не произнося ни единого слова. Это напоминает, какой-то пост-кофейный ритуал, который требует сосредоточенного молчания. Я тоже молча смотрю на нее. Когда до фильтра остаётся пара с половиной сантиметров, она спрашивает: «Ты вспоминал меня?». «Иногда» - говорю я, и она резко тушит окурок в пепельнице.
Книги. Комната. Ненужная правда.
Комната у Наталии удивительно похожа на свою хозяйку. Она, несомненно, является её зеркальным отражением, зримым воплощением её необычного внутреннего мира. Я с энтузиазмом исследователя изучаю всё, что попадается в поле моего зрения: книги, диски, фотографии в рамках, игрушки, камни и ракушки с разных морей. Всё это, при правильном подходе, очень многое может рассказать о человеке. Вещи ведь, не смотря на свою кажущуюся молчаливость, на самом деле очень болтливы по своей сущности, и лишь их природная сдержанность не позволяет им рассказывать всё, что они знают о своих хозяевах первому встречному.
Наталия сидит в уголке и с молчаливой улыбкой наблюдает за моими перемещениями по её жилищу. Наконец решив видимо, что мои исследования пошли уже по второму кругу, подходит и тихонько берёт меня за руку. «Пойдём, мне нужно с тобой поговорить». Она смотрит мне прямо в глаза, обнимает меня руками за шею и говорит: «Знаешь, мне кажется, нам нужно ближе узнать друг друга. Совсем близко, понимаешь». Мой голос отчего-то становится хриплым: «Я не смогу. Прости». В глазах у Наталии проскакивают злые кошачьи огоньки: « У тебя кто-то есть?». «Нет. Никого нет». «Я тебе, что не нравлюсь?» – молча, одними глазами спрашивает Наталия. «Нет, нравишься. Очень» – также одними глазами отвечаю я. «Тогда, почему?» - уже вслух, но почти еле слышно. «Я люблю другого человека. Прости». Она рывком срывает свои руки с моей шеи и начинает лупить кулаками о спинку дивана и захлёбывающимся голосом кричит: «Я тебе не верю. Не верю. Не верю. Не верю. Не верю. Не верю. Не верю...». Затем как-то вся сникает, закрывает лицо руками и начинает тихо плакать. А, я не знаю, как её утешить после того, что я ей сказал и думаю: «Гад. Какой, же ты гад. Ты, что соврать не мог? Ну, наврал бы что-нибудь, ну хоть что. Что ты пришелец с Юпитера и у вас там всё по-другому. Межпланетная несовместимость. Или ещё, что. Мало ли, что можно было сказать. Обязательно, что ли правду говорить? Кому нужна такая, правда? Кого она сделала счастливее? Наталию? Или может быть тебя?». Наталия вдруг кладёт мне голову на колени и уже больше не плачет, а лишь поскуливает, как маленькая раненая собачонка, сбитая на дороге автомашиной. Я глажу её по голове, а у самого сердце разрывается на части.
Внезапно Наталия, видимо переключив очередной рычаг своей внутренней коробки передач, замолкает и совершенно спокойным голосом говорит: «Давай, попьём ещё кофе, ладно?».
Кофе. Сердце. «Скорая».
И вновь я восседаю на кухонном трёхногом табурете, а Лиля сосредоточенно возится у плиты. Только сейчас она готовит кофе в абсолютной тишине. Молча разливает его по чашкам. Потом подходит ко мне и, улыбнувшись, гладит по плечу. «Не переживай. Всё в порядке. Правда». И вновь я бесконечно удивляюсь Лилиной изумительной способности моментально переключаться из одного состояния в другое. Мы пьём кофе, и она рассказывает одну весёлую историю, за другой. Я тоже вспоминаю, что-то такое весёлое из старых времён. Лиля заинтересованно улыбается. Я знаю, что ей нравится узнавать обо мне то, что она не знала раньше.
После крепкого кофе и большого количества выпитого ранее антивирусного эликсира, а также от всего прочего, с сердцем начинает творится что-то невообразимое, и я начинаю держаться за него рукой. «Что с тобой?» – встревожено, спрашивает Лиля. И тут резкая боль слева – как будто шилом. «Сердце» – говорю я, и тут в меня вонзается еще одно шило. И ещё одно. «Может быть стоит...» – Лилин голос становится всё тише, тише и тише, пока не исчезает совсем, а в поле моего зрения возникают маленькие мерцающие серые точки, как на неработающем канале телевизора. И вместе с тем, как будто бы кто-то крутит ручку яркости, и изображение становится всё темнее и темнее, пока не наступает полная темнота, и я проваливаюсь куда-то далеко-далеко вниз, в бесконечную пустоту, где нет ни времени, ни пространства. Но постепенно, из ничего, из ниоткуда, снова рождаются и время, и пространство и где-то вдалеке появляется слабый свет, сначала чуть-чуть, а потом всё сильнее и сильнее, и темнота отступает, и я с удивлением вижу рядом с собой Лилю, которая делает мне массаж сердца. Я пытаюсь что-то сказать, но раздаются только какие-то хлюпающие, сдавленные звуки. Я вижу склонившееся надо мной Лилино лицо и слышу её мягкий голос, который произносит почему-то практически без интонаций: «Добро пожаловать обратно. Ну и напугал же ты меня. Пожалуйста, больше так не делай!». Она помогает мне приподняться с пола и прислониться к стене и держит меня за запястье. «Как ты себя чувствуешь?» – спрашивает Лиля. Я храбрюсь и говорю, что ничего, я в порядке, и пытаюсь улыбнуться: «А, что тут со мной было?». «Пульс у тебя не прослушивался, вот что!» - строгим голосом говорит Лиля: «Сейчас «скорую» будем вызывать». И хотя мне довольно страшно и не то слово, что не по себе, но в больницу я не хочу и прошу: «Лилечка! Не надо «скорую», если ты её вызовешь, то я сейчас же уйду!». Лиля сосредоточенно молчит пару минут. «Куда ты пойдёшь! Останешься здесь под моим присмотром. Но при малейшем ухудшении, я вызываю «скорую». Понятно?». И я согласно мотаю головой.
Стетоскоп. Ночь. Комната.
Я лежу на пушистом Лилином диване. Встревоженная Лиля сидит рядом со мной со стетоскопом в руке. Пытаюсь, сказать ей что-нибудь доброе и ободряющее, но в ответ строгое: «Ты, что не понимаешь, что ты мне мешаешь? Помолчи пока». Через некоторое время она становится уже не такой серьёзной, и я перехожу из разряда «пациенты», в разряд просто «люди». Меня накрывает с головой волна благодарности: «Спасибо тебе, Лиля!». «Да, не за что...» - и я вижу, как она вдруг начинает хитро улыбаться - «Жаль только, что до искусственного дыхания дело не дошло...».
И я понимаю, что всё то, что мучило меня всё это время, если не ушло совсем, то, по крайней мере, отступило. И что все эти злобные вирусы, черви и другие свирепые монстры, которые грызли и царапали меня изнутри своими ядовитыми когтями, теперь вынуждены держаться от меня на почтительном расстоянии и я уже вне зоны их досягаемости. И мне становится очень спокойно на душе и в сердце поселяется глупая иллюзия, что теперь так будет всегда и весь ужас и мрак, весь этот ледниковый период уже не вернётся больше ко мне никогда.
И Лиля понимает всё без слов. Она всё чувствует. Всё до мельчайших нюансов. Она понимает, что все мои защитные барьеры убраны, и я полностью открыт для неё. И она признательна мне за это.
Лиля берёт мою руку и делает вид, что измеряет пульс, а я терпеливо ожидаю её вопросов. «Расскажи мне про неё» – просит она. «Не хочу» – говорю я и замолкаю, хотя чувствую, что Лиля ждёт продолжения. Она не настаивает, но знает, что если спросит меня ещё раз, то я расскажу. Но она не спрашивает. «Она тебя любит?». «Нет». «Ну и дура!» – с возмущением восклицает Лиля, и мы оба весело смеёмся. «А она очень красивая?». Я знаю, что для Лили это не просто очень важный вопрос, для неё это нечто большее, поэтому я смотрю на неё улыбаясь, и выдерживаю весьма продолжительную паузу. От этого она начинает слегка нервничать и нетерпеливо смотрит на меня. «Нет, это ты очень красивая!». «Правда?» недоверчиво спрашивает Лиля. «Правда!» убеждённо отвечаю я, и вижу на её лице счастливую улыбку.
«Знаешь, как хорошо, что всё это здесь произошло. Потому, что здесь я рядом была. А если бы ты был один, то тебя вернуть некому было бы. И ещё я вот о чём подумала, ты только не сердись, пожалуйста! Мне кажется, что ты теперь ко мне такой тонкой-тонкой ниточкой привязан, и она никогда не порвётся, как бы далеко ты от меня не убежал. Мы все равно теперь незримо связаны будем, где бы ты ни был. И мне теперь не страшно нисколечко. Можешь пропадать, сколько хочешь, можешь на звонки мои не отвечать, можешь хоть, что делать, но только ниточка не порвётся и все равно тебе вернуться захочется. Рано или поздно!»
И я смотрю на неё и думаю, что не только во мне что-то незримо изменилось, после того, что случилось, но и в ней видимо тоже, и что она, наверное, лучше меня многие вещи теперь понимает. И может быть, какая-то особая мудрость в ней открылась, которой раньше не было или на которую она сама даже внимания не обращала. «Да, Лиля! Эта ниточка уже не порвётся, потому что я всё буду помнить. Я буду помнить всё!».
Мы продолжительное время не произносим ни слова. Лиля сосредоточенно думает, а я не хочу ей мешать. «Это из-за того, что ты чувствуешь к ней, тебе так плохо, да? Поэтому ты не хочешь, чтобы я была рядом, потому что не можешь забыть?». Я не совсем уверен, действительно ли она хочет об этом услышать. Но Лиля утвердительно кивает. «Забыть... Забыть порой бывает очень нелегко. Вот скажем, если ты вдруг лишишься, руки или ноги, разве ты сможешь забыть, что у тебя нет руки, или что у тебя нет ноги? Вряд ли. Привыкнуть со временем, наверное, привыкнешь. А вот забыть не получится никогда. И чем больше человек врастает в того, кого он любит, тем больнее ему потом бывает, ведь всё же с мясом вырывается. Врастёт человек в другого сердцем, а тот захочет уйти и вырвет у него сердце с корнем. А ведь без сердца жить нельзя. Поэтому так трудно и бывает порой. Не в самих чувствах даже дело, а в том, что незачем такому человеку становится жить, смысл у него в жизни весь теряется. Без сердца человек умирать начинает потихонечку, отмирает у него всё внутри. Всё, что ему интересно было, всё, что он любил, всё, что его радовало. Все чувства, все эмоции, все желания, и даже мысли - всё отмирает. Ничего ему больше не интересно, всё ему безразлично. И превращается он в ходячего мертвеца с пустыми глазами, да так и живёт мёртвый. Правда, недолго. И он живым не интересен, и живые ему не нужны. Кроме смерти мертвецу ничего больше не надо. И вот он садится и ждёт её. А если она долго не приходит, то идёт и находит её. Вот и у меня внутри уже всё отмирает, процесс уже идёт. Поэтому я и не хочу, чтобы ты была рядом со мной. Потому что сейчас я твою удивительную красоту пока ещё вижу, ей изумляюсь и ей радуюсь, а пройдет еще месяц-два или полгода и станет мне всё безразлично, и не увижу я больше ничего, буду смотреть, и не увижу. А так у меня хоть память о ней останется».
Лиля с улыбкой склоняется надо мной и почти шепчет: «Не бойся! Всё будет хорошо! Я тебя спасу, ты не умрёшь! Вот увидишь! А теперь спи, утро уже почти».
Сон о Чёрном Драконе.
Я в яме. В сырой, зловонной яме, из которой я не могу выбраться. Никак. Ещё одна попытка. Нет, бесполезно. Над головою густое чёрное ночное небо и яркие-яркие звёзды на нём. Неужели мне теперь до конца жизни придётся любоваться ими со дна этого земляного острога? Неужели нет никакого выхода отсюда? Нет, не верю...
Светает.
Сверху вдруг сыплется земля. Я поднимаю голову и вижу: Наталия. А с другой стороны ямы: Лиля. «Давай скорее руку мы тебя вытащим!» – говорят они. И вот я на поверхности. С изумлением и радостью рассматриваю Лилю и Наталию. Они как сёстры-близнецы, отличить одну от другой просто не возможно. Но я точно знаю кто из них кто: справа Лиля, а слева Наталия. Они изумительно красивы. Длинные белоснежные платья, яркие бусы и венки из листьев, цветов и трав на голове. «Как вы здесь очутились?» – удивляюсь я. «Мы пришли спасти тебя» – отвечают они. «Тебе предстоит долгий путь» – говорит Лиля. «Готов ли ты?» – спрашивает Наталия. «Да!». «Тогда ничего не бойся! Возьми нас за руки и ни в коем случае не отпускай их!». Я беру их за руки, и мы идём.
Мы идём по безводной, безжизненной пустыне под безжалостно палящим солнцем. Вокруг рычат львы и грозные леопарды, воют злобные гиены, ядовитые змеи и скорпионы кишат под ногами, над головой сужают круги стервятники. «Не бойся, они не тронут тебя» – говорит Наталия. «Только не отпускай наших рук» – просит Лиля.
И вот мы подходим к тёмному лесу. Огромные столетние деревья возвышаются до самого неба. Из леса веет тревожной тишиной. Мы входим в этот мрачный лес. Сразу становится темно и из-за деревьев почти не видно неба. Ни тропинок, ни дорог. Мы углубляемся в чащу. Становится всё темнее, всё сумрачнее, а лес всё непроходимей. Ветви царапают нас, колючки цепляются за одежду, а лесу всё нет конца и края, и кажется, что мы никогда не выберемся отсюда, что навсегда останемся в этой тёмной чащобе. «Не бойся, мы найдем дорогу» – говорит Лиля. «Только не отпускай наших рук» – просит Наталия.
И вот мы подходим к огромному городу. Город дышит злобой, дымом и смрадом. Мы идём по бесконечным асфальтовым джунглям, среди потоков машин, среди небоскрёбов из стекла и бетона, среди тысяч людей без лиц, у которых вместо глаз золотые монеты. Они показывают на нас руками и их лица исполнены ненавистью. Они идут за нами, и их становится всё больше и больше. И вот их уже тысячи, а может десятки, сотни тысяч. Они рядом. Они вокруг. Они тянут к нам руки, а мы идём через эту безбрежную толпу. «Ничего не бойся, но только не смотри им в глаза» – говорит Наталия. «И не отпускай наших рук» – просит Лиля.
И вот огромный ужасный город уже позади и мы выходим на берег моря. Мы идём по песку среди камней, ракушек и водорослей и слушаем нежный плеск волн, крики чаек и ласковый шёпот тёплого ветра. Хочется сесть на песок и до конца жизни предаваться созерцанию бесконечной, удивительной красоты безбрежных морских просторов. «Может быть, мы остановимся здесь?» – спрашиваю я Лилю и Наталию. «Нет. Это самое опасное место. Если ты остановишься здесь, то никогда не попадешь на Остров. Никогда» – говорит Лиля. «Поэтому, ни в коем случае не отпускай наших рук» - просит Наталия.
И мы идём дальше и подходим к длинному-длинному мысу, глубоко впадающему в море. И мы подходим к самому его краю. «Вот, мы и пришли, дальше ты пойдёшь один» - говорит Наталия. «Теперь ты можешь отпустить наши руки» – говорит Лиля.
«А куда я должен дальше идти?» – спрашиваю я. «Видишь, там, на горизонте виднеется Остров». Я киваю. «Путь туда окажется дольше, чем ты можешь предположить» – предупреждают Лиля и Наталия. «Но как же я попаду туда?» – удивляюсь я. Они наклоняются и поднимают с земли щепочку и листик. Втыкают листик в щепочку и опускают на воду, и щепочка превращается в карбас с парусом. «Сквозь все шторма и бури ты должен добраться до Острова. Это будет тяжело. Там обитает огромный Чёрный Дракон. И ты должен победить его. Это будет ещё сложнее. Но знай, если ты не победишь Дракона, ты не сможешь вернуться Домой» - предупреждает Наталия. «Но как же я убью его, если у меня даже меча нет?» – удивляюсь я. «А кто сказал, что ты должен убить его? Ты должен победить его, а не убить. Потому, что Чёрный Дракон – это ты сам» – говорит Лиля. «Иди. Тебе пора» – говорят они, и я сажусь в карбас. Они отталкивают меня от берега и смотрят в след. «А вы? А как же вы?» – кричу я им. «А мы будем ждать тебя!» отвечают они и машут руками.
Деревья. Утро. Телефон.
Открываю глаза. Рядом никого. Лежу и смотрю в потолок. На душе какая-то странная, ничем не объяснимая лёгкость. Словно бы затишье перед бурей. Даже шевельнуться боюсь, чтобы эту лёгкость мимолётную не спугнуть ненароком. Чувствую интуитивно, скоро будет всё как прежде, а может быть даже и хуже. Я ведь словно узник брожу по кругу, по одним и тем же сырым, жутковатым коридорам: налево, направо, прямо, налево, направо и прямо. И снова налево, направо, прямо. Будто старая заезженная пластинка. Снова и снова по бесконечному лабиринту. Но ведь должен же быть где-то выход, должна же быть дверь на свободу, к свету. Чтобы снова любить, чтобы снова дышать. Чтобы снова как птица, чтобы снова как ветер.
На кухне Наталия неподвижно смотрит на искромсанные, изуродованные деревья за окном. Я стою на пороге и жду, когда же она обернётся. Наконец она оборачивается, и меня больно ранят её бесконечно-грустные глаза. «Я очень люблю тополиные аллеи»,- печально говорит она – «Особенно осенью. Идёшь, небо синее, а они жёлтые и высоко-высоко арками сходятся, и ладошками машут, и шуршат, и от этого взлетаешь в невесомости, летишь. А когда их режут такая злоба и беззащитность внутри».
«Лиля! Ты, что совсем-совсем не ложилась?» – беспокоюсь я. «В подобную ночь, я думаю можно и вовсе обойтись без сна. Чтобы увидеть все. Чтобы понять. Чтобы запомнить. Когда ты здесь, право жаль тратить время на столь примитивное занятие как сон. Ведь это такое необычное и изумительное по своей красоте время. Ведь всё это очень кратковременно и вскоре закончится» – ещё более печально говорит Наталия. А потом, словно внезапно вспомнив что-то очень весёлое, начинает улыбаться и её глаза, как и раньше, начинают излучать зелёное море мягкого света. Она неторопливо подходит ко мне, и слегка опираясь на моё плечо, встает на цыпочки и целует меня в щёку. «Доброе утро! Хочешь, я заварю тебе зелёный чай?». Я непроизвольно обнимаю её рукой за талию, и она едва заметно прижимается ко мне. Сердце сжимается от мимолётного воспоминания о давно забытой нежности. «Какая всё-таки большая редкость встретить по настоящему красивого человека» – думаю, я, и сердце в груди подтверждает это свинговым ритмом. Тут я обращаю внимание на телефон в руке у Наталии. «Такой же, как у меня» – проносится в мозгу. Она ловит мой взгляд и спокойно улыбается в ответ: «Я читала твои СМСки. Ты вчера оставил его здесь». Я убираю свою руку: «Лиля! Тебе не стыдно?». Она притворно вздыхает, а потом, наклонив голову, говорит ровным голосом: «Нет. Мне не стыдно. Неужели ты не понимаешь, что я хочу знать о тебе всё. Скоро ты уйдёшь, а я ещё так мало знаю о тебе. Это так грустно. Садись, сейчас мы будем пить чай». Ну, что можно ответить на это человеку, который вчера вытащил тебя из-за черты. Я сижу и наблюдаю, как Наталия заваривает чай в высоком керамическом чайнике. Она ставит на стол чашки. Они не такие изящные, как кофейные, но тоже не лишены вкуса. И вдруг быстрым движением она меняет чашки местами. «Ой, а почему ты так сделала?» - интересуюсь я. «А ты угадай!» – смеётся Наталия. «Ну, Лиля, ну, пожалуйста...» – я знаю, что ей нравится, когда я так дурачусь. «Просто я отдала тебе свою чашку» – улыбается Наталия. «Но они же одинаковые» – удивляюсь я. «Видишь здесь сверху у края трещинка – это моя».
Как я и предполагал, после чая Наталия закуривает сигарету. Но на этот раз она не молчит. «Мне так много надо сказать тебе пока ты не ушёл». Она делает паузу. «Боюсь только, что я не смогу подобрать нужных слов, и ты не сможешь меня понять. Вчера ты мог стать мёртвым для всего мира, но рядом оказалась я, и у тебя появился новый шанс, чтобы жить. Но, чтобы использовать этот шанс, тебе нужно попробовать, жить, так, словно, ты умер для всех. Поверь, я хочу помочь тебе. Для того чтобы ты смог забыть её нужно, чтобы, прервалась, та, невидимая, пуповина, которая связывает тебя с ней и через, которую утекают в безвоздушное пространство все твои жизненные силы. А для этого она должна считать, что ты умер. Что тебя больше нет. И тогда вы окажетесь словно бы в разных мирах, и связь прервётся. И тогда ты опять станешь самим собой, и будешь наконец-то свободен, и снова будешь живым. Пока ты спал, я воспользовалась твоим телефоном и наугад разослала несколько СМСок о том, что ты вчера умер. Но имени ее я не знаю, и может быть, я и промахнулась. И если это так, тогда ты должен сделать это сам. Ты должен это сделать». Я хватаю со стола телефон и кричу: «Ты, что спятила?». «Да» – тихо, но очень твердо отвечает Наталия. Несколько СМСок с таким текстом действительно были отправлены разным людям.
«Что ты натворила!» – злобно ору на неё я. И в этот момент сотни, тысячи бешеных вирусов, ядовитых саблезубых червяков и других мерзких тварей начинаются вгрызаться мне в душу, и я корчусь от боли. Я вскакиваю и бегу в прихожую и торопливо начинаю одеваться. Подхожу к двери и начинаю открывать её, но в этот момент я отчётливо вижу себя со стороны, себя вчерашнего, беспомощно лежащего на полу в кухне и понимаю, что я не смогу вот так уйти. Я оборачиваюсь и вижу какую-то всю сжавшуюся и съёжившуюся Наталию, которой никак не удается вытащить из пачки сигарету. Я делаю несколько шагов вперёд и останавливаюсь на пороге кухни. Наталья вскакивает, подбегает и прижимается ко мне. Несколько секунд она молчит, затем поднимает голову и говорит тихо: «Я буду ждать тебя. Иди. Тебе пора».
Домой. От себя к себе.
Я не вызываю лифт. Я сбегаю по лестнице вниз, и резко хлопнув парадной дверью, выскакиваю на улицу. Боль неумолимо гонит меня вперёд за противоядием. Очередной виток спирали. Ещё раз. Всё опять вернулось к исходной точке. Но в мозгу непрерывно, очень тихо, однако очень настойчиво, звучит, словно тревожный зуммер: а может быть действительно Лиля права и может быть это и в самом деле мой единственный шанс и я должен умереть для всех, чтобы воскреснуть для себя? Бегу, перепрыгивая через лужи, и при этом ощущаю, что что-то не так. Вроде бы всё, так как и раньше и в то же время что-то не так. И поддавшись, как порыву ветра, какому-то неосознанному внутреннему импульсу я вдруг резко оборачиваюсь и вижу позади себя, ярко сверкающую на солнце, очень тонкую серебряную нить.
В ту самую субботу.
В ту самую субботу мне было очень плохо. Хотя возможно это было в пятницу. Нет скорее в четверг. Или в среду. Впрочем, плохо было всегда. Но в ту субботу стало как-то невыносимо, смертельно плохо. Хотелось выть и лезть на стену. Хотелось крикнуть, нет, даже не просто крикнуть, а заорать изо всех сил: «Отформатируйте «жёсткий» диск в голове бедного Братца-кролика! Он поражен злобными, бешеными вирусами. Они лают и очень больно кусаются!». И тогда неожиданно проснувшийся внутри меня Крошка Рок-н-ролл сказал: «Хэй, мэн идём со мной! Я тут знаю неподалеку одно местечко, где есть прекрасный антивирусный эликсир!». И я ответил ему: «Веди меня мой бледнолицый брат, если ты знаешь дорогу!». И мы пошли...
Он действительно не врал. Поначалу, и вправду, помогло. Но, ненадолго. И мы сходили за эликсиром ещё. И ещё. А потом мы просто шатались по разным красивым местам и разговаривали о многих удивительных вещах, что существуют на свете. Хотя надо признаться честно - Крошка Рок-н-ролл всё-таки плохой собеседник. Но, похоже, прекрасный слушатель.
А потом он уснул. Он всегда так делает, когда мне становится особенно одиноко. И тогда мне стало совсем жутко. И хотя никого и не хотелось видеть, но одному было хуже в тысячу раз. И я вспомнил о лёгкокрылой Мэри, чьё общество мне в достаточной мере приятно, а её светлый голос убаюкивает даже моих злобных вирусов. Но она не отвечала. И снова не отвечала. И опять, и опять, и опять. Видимо была в очередном «дауне».
И я вспомнил о звонкоголосой Пэтти с её загадочно улыбающимися глазами, которая регулярно присылает мне очень жизнерадостные СМСки. Но результат оказался тот же. И славная барвумэн Славочка в «Колесе» уже больше не работала, так, что брести туда не было абсолютно никакого смысла. А больше ничьи телефоны, с кем можно было бы в данный момент без особой тоски пообщаться, что-то в голову никак и не лезли.
Дорогу к заветным местам я знал теперь и без Крошки, так, что я решил отправиться в очередную экспедицию самостоятельно и проложил её маршрут через обновлённую «Чумбаровку», хотя это видимо был и не самый ближний путь. Но, как абсолютно точно подмечено в одной из Умкиных песен: «для бешеной собаки семь вёрст - не крюк». И я так думаю, что всё это видимо было отнюдь не случайно, поскольку там я встретил Наталию, которую можно называть ещё и Лилей. И я не знаю, которое из двух имён у неё настоящее, а которое не очень. Она всегда смеётся в ответ и говорит: «А ты угадай». В другой раз я возможно бы попытался избежать общения с ней, но в этот раз отчего-то очень сильно обрадовался и подошёл.
Тут я думаю, будет уместным сделать небольшое отступление.
Кое-что о Лиле.
С Лилей мы познакомились, наверное, в начале лета прошлого года, ещё до моей поездки на «Пустые Холмы». Случилось это так. Во время очередного приступа моей чёрной меланхолии я поспешил немедленно отправиться к ближайшей «аптеке» за порцией жидкого антивируса. А фоном для его дегустации моё эстетическое воспитание подсказало избрать одетый в гранит правый берег красавицы Двины, где я смог бы полюбоваться удивительным речным пейзажем и сюрреалистическим закатом небесного светила, а также поразмышлять о суетности мира и бренности земной жизни.
Но предаться спокойным философским размышлизмам, мне так и не удалось, ибо прямо по курсу на какой-то набережной тусовке я натолкнулся на Рысю, возле которой я и поспешил приземлиться у парапета, с целью: 1) пообщаться 2) дозаправиться горючим. Мы мило разговаривали с ней о музыке, о её последней поездке на «ролевую игру», о её проблемах с мужем, ну и вообще о всякой всячине. И поначалу я даже не заметил, что девушка, которая сидела рядом с нами, как-то очень внимательно прислушивается к нашему разговору. Рыся вдруг, выпалила пулемётной скороговоркой: «Ты-только-никуда-не-уходи-я-сейчас-прин
«А вы давно знакомы?» - спросила Лиля сидевшая рядом. Это была именно она. «Вы так хорошо разговаривали, словно друзья». «А мы и в самом деле друзья» - улыбнулся я, и в этот момент она спорхнула ко мне с парапета.
Вот так мы и познакомились.
Надо сказать прямо – она мне сразу понравилась. В ней каким то удивительным образом сочеталось в гармоничной совокупности всё то, что и по отдельности привлекает меня в противоположном поле. Как художника естественно. Но, во всём этом была ещё и какая-то гениальная недосказанность, какая-то незавершенная идеальность, как будто бы, везде чуть-чуть, понемножку, не хватало до совершенства самой малости, какой-то последней чайной ложечки красоты. Среднего роста, потрясающе зелёноглазая, с какими-то неуловимыми азиатскими пропорциями в фигуре, тихим красивым голосом и удивительной улыбкой, о которой можно было догадаться лишь по внезапно вспыхивавшим волшебным светом в глазах маленьким разноцветным светлячкам-фонарикам и слегка приподнимавшимся уголкам губ. В ней была необыкновенная лёгкость во всём: в словах, жестах, взгляде, в молчании. Я был потрясён.
Но вместе с тем она излучала вокруг себя некую необъяснимо-тревожную, странную и зыбкую атмосферу. В ней был какой-то неуловимый внутренний огонь, медленный, но и очень сильный в то же время, и именно он вызывал у меня (Deja Vu?) подсознательное чувство непонятной опасности. Позже я интуитивно догадался, в чём дело: у нас просто абсолютно противоположные разновидности «сумасшествия». Речь идет, не о медицинском термине, естественно, а о чём-то другом, неподдающемся рациональному описанию и научному исследованию, о том, что «нет-нет, да и чирикнет» внутри. Моя «чирикнутость» представляет собой синусоиду, амплитуда, которой прямо пропорциональна событиям внешнего мира и моей эмоциональной внутренней реакции на них. У Лили же – она имеет ступенчато-постоянный характер. Это напоминает коробку передач в автомобиле. Первая скорость, затем следует переключение рычага и уже вторая. Затем, раз и уже «нейтрал» или задний ход. И всё это почти мгновенно. Чик, чик, чик и уже совершенно другая эмоционально-ментальная константа. Мне Лиля, отчего-то напоминает странный, аномальный магнит, оба полюса, которого имеют, как ту, так и другую полярность одновременно. И эта её способность, как тянула меня к ней, так и отталкивала меня от неё. Но это я понял позже, чуть позже, когда мы встретились с ней вновь.
Звонки. Встречи. Ночные СМСки.
Mы встретились вновь, в общем-то, случайно, поскольку в клуб «Колесо» я в тот раз даже и не собирался. Музыка была так себе, и мы с Лилей просто общались друг с другом целый вечер. В тот день я узнал: что она медик, что она неплохо эрудированна, достаточно умна, хотя и говорит: «Ты ещё не знаешь пока, какая я глупая!», при этом, делая легкий акцент на слове «пока». Что она любит поэзию и красное вино и ещё она заядлая кофеманка, также как и я без ума от Кий-острова, а её умение танцевать, оставляет желать лучшего. С ней было очень легко. Не надо было подбирать темы для беседы, можно было просто молчать без всякого напряжения. Тишина для неё, по-моему, такое же естественное состояние, как и для меня. С ней мне действительно было очень легко, и для меня это был хороший вечер, я бы даже сказал удивительно хороший вечер. Но, я не искал продолжения нашего знакомства, скорей даже избегал его. Почему? Потому, что Лиля гораздо моложе меня и мне не хотелось морочить голову такой красивой девушке, как она. Это раз. Меня не покидало тонкое чувство тревоги, о котором я уже говорил выше. Это два. Я вообще не хотел постоянных отношений. Ни с кем. Это три. Впрочем, последнее – это видимо самое главное.
На следующий день пришла первая СМСка: «Привет! Прекрасный вечер! Ты такой удивительный человек!». Конечно же, мне было приятно и лестно, и я что-то написал в ответ в таком же восторженном духе. СМСки стали приходить каждый день. А потом по 2-3 в день. Если честно, то я не был против подобного внимания к своей незначительной персоне. Чувствовал себя не таким уж покинутым, в конце концов. Тем более что меня это ни к чему не обязывало. Лилины послания могли прийти и в 3 ночи и в 5 утра. Для неё это было в порядке вещей. Для неё это было совершенно естественно. «Почему не отвечаешь?». «Сплю...». «Так просыпайся!». В принципе меня это даже забавляло, потому что вносило в мою жизнь элемент лёгкой непредсказуемости, сумбурности и импровизации. Лилю нельзя отнести к разряду наглых или нахальных людей, готовых переть вперёд напролом как танки. Она не наглая, она настойчивая. Просто, очень и очень упорная. Она похожа скорей всего на очень медленно ползущий на тебя сверхтяжелый танк, типа того нашего, старинного английского. Кажется, что у тебя в любой момент есть возможность уклониться от него куда-нибудь в сторону. Но, тут, хрусть. Это первый небольшой кусочек твоего существа попал под Лилину левую гусеницу. Хрусть. А это уже второй под правую... И снова хрусть-хрусть.
Некоторое время спустя Лиля переключила свою внутреннюю коробку передач. «Хорошая погода для прогулки, ведь, правда?», «Мы давно не виделись, нам просто необходимо встретится». Я стал под любым предлогом уклоняться от разговоров, от её предложений, а потом и вовсе перестал отвечать на её звонки и послания.
И всё же мы ещё раз увиделись. Снова случайно. И прогуливаясь с ней по пустынной осенней набережной, я с большим удивлением для себя осознал, что она для меня по-прежнему так же изумительно красива, как и в тот день, когда я увидел её в первый раз. Мне нравится просто смотреть на неё, просто слушать её голос, просто любоваться её изумительной улыбкой. Мне нравится просто общаться с ней. Просто... Но, Лиля не была бы, наверное, Лилей, если бы с восхитительным изяществом и грацией не продолжала бы опутывать меня своей тонкой невидимой паутинкой. Виточек и ещё один виточек, и ещё один. Впрочем, делает она это просто с потрясающей естественностью. И из-за этого я непрерывно чувствую себя большим и неуклюжим Гулливером в стране ловких и проворных лилипутов, которые неторопливо, но с неизменным постоянством продолжают связывать меня с головы до ног своими маленькими, но очень прочными верёвочками. «Когда мы будем постоянно встречаться, и я буду слегка опаздывать, ты ведь не будешь сердиться, правда?» - выдержав паузу, спрашивает Лиля и весело смеётся. Затем молча долго и задумчиво смотрит на реку и очень медленно и очень тихо говорит: «Знаешь, мне не очень нравятся толстые золотые кольца»... А, я ругаю себя мысленно последними словами и думаю: «нет, ни в коем случае нам нельзя больше видеться».
Впрочем, нам давно пора уже вернуться к оставленным нами на холодной вечерней улице главным персонажам этой запутанной истории.
Кофе. Чашки. Сигареты.
Я очень сильно обрадовался, когда увидел там Наталию, которую можно называть ещё и Лилей. «А, я с утра знала, что увижу тебя сегодня. Нет, правда». Лёгкая быстрокрылая улыбка. «Если ты не торопишься, может быть, пойдём прогуляемся?». И снова улыбка. Мы идём, и Наталия непринуждённо, словно бы мы расстались только вчера, неторопливо рассказывает мне о своих новостях. О каких-то своих знакомых, которые едут в Швецию насовсем, о книжках, которые она прочитала, о подорожавших путёвках на Кий-остров, о том, как ей было грустно вчера ночью, когда она слушала тревожные крики чаек за окном, и о том, как всё изменилось сегодня утром. «Словно бы кто-то взмахнул волшебной палочкой, когда я проснулась, и всё вокруг расцвело и преобразилось, и стало похоже на невероятный и удивительный фантастический сон. И было так радостно, что мне казалось, что сердце моё сейчас разорвётся на миллион мелких сверкающих кусочков и именно тогда, я и поняла, что мы должны сегодня встретиться». Наталия замёрзла. Ей холодно. «Знаешь, пошли ко мне, я приготовлю кофе».
И вот я сижу на трёхногой табуретке, на её маленькой, но достаточно уютной кухне и с любопытством разглядываю всё вокруг. Наталия весело щебечет у плиты и варит кофе в помятой турке. Она оборачивается и перехватывает мой взгляд, зафиксировавший раковину с немытой посудой. «А, не обращай внимания, потом вымою». Кухня постепенно наполняется кофейным ароматом, который реанимирует старые полузабытые воспоминания и целую стаю саблезубых червяков, которые тут же начинают грызть моё сердце.
Кофе готов и Наталия достаёт из шкафа две изящные коричневые чашечки с большим белым иероглифом на боку. Я с интересом рассматриваю их. Чашки одинаковые, а иероглифы разные. «Нравится?» - спрашивает Наталия. «Это мои знакомые, ну те, что в Швецию едут, в Пекине, в какой-то кофейне их для меня стырили. Специально». Она улыбается, и червяки слегка отступают. «Хочешь, теперь вот эта будет считаться твоей? А иероглиф означает «небо». Вроде бы». Пью кофе и подсматриваю за ней, как она выжидающе подсматривает за мной. «Кофе просто отменный! Где ты так научилась?» - после некоторой паузы восхищаюсь я, без всякого, впрочем, лицемерия. «Да у меня там просто книжка хорошая о кофе есть...» - и она со счастливой улыбкой машет рукой в сторону комнаты.
Наталия неторопливо курит, не произнося ни единого слова. Это напоминает, какой-то пост-кофейный ритуал, который требует сосредоточенного молчания. Я тоже молча смотрю на нее. Когда до фильтра остаётся пара с половиной сантиметров, она спрашивает: «Ты вспоминал меня?». «Иногда» - говорю я, и она резко тушит окурок в пепельнице.
Книги. Комната. Ненужная правда.
Комната у Наталии удивительно похожа на свою хозяйку. Она, несомненно, является её зеркальным отражением, зримым воплощением её необычного внутреннего мира. Я с энтузиазмом исследователя изучаю всё, что попадается в поле моего зрения: книги, диски, фотографии в рамках, игрушки, камни и ракушки с разных морей. Всё это, при правильном подходе, очень многое может рассказать о человеке. Вещи ведь, не смотря на свою кажущуюся молчаливость, на самом деле очень болтливы по своей сущности, и лишь их природная сдержанность не позволяет им рассказывать всё, что они знают о своих хозяевах первому встречному.
Наталия сидит в уголке и с молчаливой улыбкой наблюдает за моими перемещениями по её жилищу. Наконец решив видимо, что мои исследования пошли уже по второму кругу, подходит и тихонько берёт меня за руку. «Пойдём, мне нужно с тобой поговорить». Она смотрит мне прямо в глаза, обнимает меня руками за шею и говорит: «Знаешь, мне кажется, нам нужно ближе узнать друг друга. Совсем близко, понимаешь». Мой голос отчего-то становится хриплым: «Я не смогу. Прости». В глазах у Наталии проскакивают злые кошачьи огоньки: « У тебя кто-то есть?». «Нет. Никого нет». «Я тебе, что не нравлюсь?» – молча, одними глазами спрашивает Наталия. «Нет, нравишься. Очень» – также одними глазами отвечаю я. «Тогда, почему?» - уже вслух, но почти еле слышно. «Я люблю другого человека. Прости». Она рывком срывает свои руки с моей шеи и начинает лупить кулаками о спинку дивана и захлёбывающимся голосом кричит: «Я тебе не верю. Не верю. Не верю. Не верю. Не верю. Не верю. Не верю...». Затем как-то вся сникает, закрывает лицо руками и начинает тихо плакать. А, я не знаю, как её утешить после того, что я ей сказал и думаю: «Гад. Какой, же ты гад. Ты, что соврать не мог? Ну, наврал бы что-нибудь, ну хоть что. Что ты пришелец с Юпитера и у вас там всё по-другому. Межпланетная несовместимость. Или ещё, что. Мало ли, что можно было сказать. Обязательно, что ли правду говорить? Кому нужна такая, правда? Кого она сделала счастливее? Наталию? Или может быть тебя?». Наталия вдруг кладёт мне голову на колени и уже больше не плачет, а лишь поскуливает, как маленькая раненая собачонка, сбитая на дороге автомашиной. Я глажу её по голове, а у самого сердце разрывается на части.
Внезапно Наталия, видимо переключив очередной рычаг своей внутренней коробки передач, замолкает и совершенно спокойным голосом говорит: «Давай, попьём ещё кофе, ладно?».
Кофе. Сердце. «Скорая».
И вновь я восседаю на кухонном трёхногом табурете, а Лиля сосредоточенно возится у плиты. Только сейчас она готовит кофе в абсолютной тишине. Молча разливает его по чашкам. Потом подходит ко мне и, улыбнувшись, гладит по плечу. «Не переживай. Всё в порядке. Правда». И вновь я бесконечно удивляюсь Лилиной изумительной способности моментально переключаться из одного состояния в другое. Мы пьём кофе, и она рассказывает одну весёлую историю, за другой. Я тоже вспоминаю, что-то такое весёлое из старых времён. Лиля заинтересованно улыбается. Я знаю, что ей нравится узнавать обо мне то, что она не знала раньше.
После крепкого кофе и большого количества выпитого ранее антивирусного эликсира, а также от всего прочего, с сердцем начинает творится что-то невообразимое, и я начинаю держаться за него рукой. «Что с тобой?» – встревожено, спрашивает Лиля. И тут резкая боль слева – как будто шилом. «Сердце» – говорю я, и тут в меня вонзается еще одно шило. И ещё одно. «Может быть стоит...» – Лилин голос становится всё тише, тише и тише, пока не исчезает совсем, а в поле моего зрения возникают маленькие мерцающие серые точки, как на неработающем канале телевизора. И вместе с тем, как будто бы кто-то крутит ручку яркости, и изображение становится всё темнее и темнее, пока не наступает полная темнота, и я проваливаюсь куда-то далеко-далеко вниз, в бесконечную пустоту, где нет ни времени, ни пространства. Но постепенно, из ничего, из ниоткуда, снова рождаются и время, и пространство и где-то вдалеке появляется слабый свет, сначала чуть-чуть, а потом всё сильнее и сильнее, и темнота отступает, и я с удивлением вижу рядом с собой Лилю, которая делает мне массаж сердца. Я пытаюсь что-то сказать, но раздаются только какие-то хлюпающие, сдавленные звуки. Я вижу склонившееся надо мной Лилино лицо и слышу её мягкий голос, который произносит почему-то практически без интонаций: «Добро пожаловать обратно. Ну и напугал же ты меня. Пожалуйста, больше так не делай!». Она помогает мне приподняться с пола и прислониться к стене и держит меня за запястье. «Как ты себя чувствуешь?» – спрашивает Лиля. Я храбрюсь и говорю, что ничего, я в порядке, и пытаюсь улыбнуться: «А, что тут со мной было?». «Пульс у тебя не прослушивался, вот что!» - строгим голосом говорит Лиля: «Сейчас «скорую» будем вызывать». И хотя мне довольно страшно и не то слово, что не по себе, но в больницу я не хочу и прошу: «Лилечка! Не надо «скорую», если ты её вызовешь, то я сейчас же уйду!». Лиля сосредоточенно молчит пару минут. «Куда ты пойдёшь! Останешься здесь под моим присмотром. Но при малейшем ухудшении, я вызываю «скорую». Понятно?». И я согласно мотаю головой.
Стетоскоп. Ночь. Комната.
Я лежу на пушистом Лилином диване. Встревоженная Лиля сидит рядом со мной со стетоскопом в руке. Пытаюсь, сказать ей что-нибудь доброе и ободряющее, но в ответ строгое: «Ты, что не понимаешь, что ты мне мешаешь? Помолчи пока». Через некоторое время она становится уже не такой серьёзной, и я перехожу из разряда «пациенты», в разряд просто «люди». Меня накрывает с головой волна благодарности: «Спасибо тебе, Лиля!». «Да, не за что...» - и я вижу, как она вдруг начинает хитро улыбаться - «Жаль только, что до искусственного дыхания дело не дошло...».
И я понимаю, что всё то, что мучило меня всё это время, если не ушло совсем, то, по крайней мере, отступило. И что все эти злобные вирусы, черви и другие свирепые монстры, которые грызли и царапали меня изнутри своими ядовитыми когтями, теперь вынуждены держаться от меня на почтительном расстоянии и я уже вне зоны их досягаемости. И мне становится очень спокойно на душе и в сердце поселяется глупая иллюзия, что теперь так будет всегда и весь ужас и мрак, весь этот ледниковый период уже не вернётся больше ко мне никогда.
И Лиля понимает всё без слов. Она всё чувствует. Всё до мельчайших нюансов. Она понимает, что все мои защитные барьеры убраны, и я полностью открыт для неё. И она признательна мне за это.
Лиля берёт мою руку и делает вид, что измеряет пульс, а я терпеливо ожидаю её вопросов. «Расскажи мне про неё» – просит она. «Не хочу» – говорю я и замолкаю, хотя чувствую, что Лиля ждёт продолжения. Она не настаивает, но знает, что если спросит меня ещё раз, то я расскажу. Но она не спрашивает. «Она тебя любит?». «Нет». «Ну и дура!» – с возмущением восклицает Лиля, и мы оба весело смеёмся. «А она очень красивая?». Я знаю, что для Лили это не просто очень важный вопрос, для неё это нечто большее, поэтому я смотрю на неё улыбаясь, и выдерживаю весьма продолжительную паузу. От этого она начинает слегка нервничать и нетерпеливо смотрит на меня. «Нет, это ты очень красивая!». «Правда?» недоверчиво спрашивает Лиля. «Правда!» убеждённо отвечаю я, и вижу на её лице счастливую улыбку.
«Знаешь, как хорошо, что всё это здесь произошло. Потому, что здесь я рядом была. А если бы ты был один, то тебя вернуть некому было бы. И ещё я вот о чём подумала, ты только не сердись, пожалуйста! Мне кажется, что ты теперь ко мне такой тонкой-тонкой ниточкой привязан, и она никогда не порвётся, как бы далеко ты от меня не убежал. Мы все равно теперь незримо связаны будем, где бы ты ни был. И мне теперь не страшно нисколечко. Можешь пропадать, сколько хочешь, можешь на звонки мои не отвечать, можешь хоть, что делать, но только ниточка не порвётся и все равно тебе вернуться захочется. Рано или поздно!»
И я смотрю на неё и думаю, что не только во мне что-то незримо изменилось, после того, что случилось, но и в ней видимо тоже, и что она, наверное, лучше меня многие вещи теперь понимает. И может быть, какая-то особая мудрость в ней открылась, которой раньше не было или на которую она сама даже внимания не обращала. «Да, Лиля! Эта ниточка уже не порвётся, потому что я всё буду помнить. Я буду помнить всё!».
Мы продолжительное время не произносим ни слова. Лиля сосредоточенно думает, а я не хочу ей мешать. «Это из-за того, что ты чувствуешь к ней, тебе так плохо, да? Поэтому ты не хочешь, чтобы я была рядом, потому что не можешь забыть?». Я не совсем уверен, действительно ли она хочет об этом услышать. Но Лиля утвердительно кивает. «Забыть... Забыть порой бывает очень нелегко. Вот скажем, если ты вдруг лишишься, руки или ноги, разве ты сможешь забыть, что у тебя нет руки, или что у тебя нет ноги? Вряд ли. Привыкнуть со временем, наверное, привыкнешь. А вот забыть не получится никогда. И чем больше человек врастает в того, кого он любит, тем больнее ему потом бывает, ведь всё же с мясом вырывается. Врастёт человек в другого сердцем, а тот захочет уйти и вырвет у него сердце с корнем. А ведь без сердца жить нельзя. Поэтому так трудно и бывает порой. Не в самих чувствах даже дело, а в том, что незачем такому человеку становится жить, смысл у него в жизни весь теряется. Без сердца человек умирать начинает потихонечку, отмирает у него всё внутри. Всё, что ему интересно было, всё, что он любил, всё, что его радовало. Все чувства, все эмоции, все желания, и даже мысли - всё отмирает. Ничего ему больше не интересно, всё ему безразлично. И превращается он в ходячего мертвеца с пустыми глазами, да так и живёт мёртвый. Правда, недолго. И он живым не интересен, и живые ему не нужны. Кроме смерти мертвецу ничего больше не надо. И вот он садится и ждёт её. А если она долго не приходит, то идёт и находит её. Вот и у меня внутри уже всё отмирает, процесс уже идёт. Поэтому я и не хочу, чтобы ты была рядом со мной. Потому что сейчас я твою удивительную красоту пока ещё вижу, ей изумляюсь и ей радуюсь, а пройдет еще месяц-два или полгода и станет мне всё безразлично, и не увижу я больше ничего, буду смотреть, и не увижу. А так у меня хоть память о ней останется».
Лиля с улыбкой склоняется надо мной и почти шепчет: «Не бойся! Всё будет хорошо! Я тебя спасу, ты не умрёшь! Вот увидишь! А теперь спи, утро уже почти».
Сон о Чёрном Драконе.
Я в яме. В сырой, зловонной яме, из которой я не могу выбраться. Никак. Ещё одна попытка. Нет, бесполезно. Над головою густое чёрное ночное небо и яркие-яркие звёзды на нём. Неужели мне теперь до конца жизни придётся любоваться ими со дна этого земляного острога? Неужели нет никакого выхода отсюда? Нет, не верю...
Светает.
Сверху вдруг сыплется земля. Я поднимаю голову и вижу: Наталия. А с другой стороны ямы: Лиля. «Давай скорее руку мы тебя вытащим!» – говорят они. И вот я на поверхности. С изумлением и радостью рассматриваю Лилю и Наталию. Они как сёстры-близнецы, отличить одну от другой просто не возможно. Но я точно знаю кто из них кто: справа Лиля, а слева Наталия. Они изумительно красивы. Длинные белоснежные платья, яркие бусы и венки из листьев, цветов и трав на голове. «Как вы здесь очутились?» – удивляюсь я. «Мы пришли спасти тебя» – отвечают они. «Тебе предстоит долгий путь» – говорит Лиля. «Готов ли ты?» – спрашивает Наталия. «Да!». «Тогда ничего не бойся! Возьми нас за руки и ни в коем случае не отпускай их!». Я беру их за руки, и мы идём.
Мы идём по безводной, безжизненной пустыне под безжалостно палящим солнцем. Вокруг рычат львы и грозные леопарды, воют злобные гиены, ядовитые змеи и скорпионы кишат под ногами, над головой сужают круги стервятники. «Не бойся, они не тронут тебя» – говорит Наталия. «Только не отпускай наших рук» – просит Лиля.
И вот мы подходим к тёмному лесу. Огромные столетние деревья возвышаются до самого неба. Из леса веет тревожной тишиной. Мы входим в этот мрачный лес. Сразу становится темно и из-за деревьев почти не видно неба. Ни тропинок, ни дорог. Мы углубляемся в чащу. Становится всё темнее, всё сумрачнее, а лес всё непроходимей. Ветви царапают нас, колючки цепляются за одежду, а лесу всё нет конца и края, и кажется, что мы никогда не выберемся отсюда, что навсегда останемся в этой тёмной чащобе. «Не бойся, мы найдем дорогу» – говорит Лиля. «Только не отпускай наших рук» – просит Наталия.
И вот мы подходим к огромному городу. Город дышит злобой, дымом и смрадом. Мы идём по бесконечным асфальтовым джунглям, среди потоков машин, среди небоскрёбов из стекла и бетона, среди тысяч людей без лиц, у которых вместо глаз золотые монеты. Они показывают на нас руками и их лица исполнены ненавистью. Они идут за нами, и их становится всё больше и больше. И вот их уже тысячи, а может десятки, сотни тысяч. Они рядом. Они вокруг. Они тянут к нам руки, а мы идём через эту безбрежную толпу. «Ничего не бойся, но только не смотри им в глаза» – говорит Наталия. «И не отпускай наших рук» – просит Лиля.
И вот огромный ужасный город уже позади и мы выходим на берег моря. Мы идём по песку среди камней, ракушек и водорослей и слушаем нежный плеск волн, крики чаек и ласковый шёпот тёплого ветра. Хочется сесть на песок и до конца жизни предаваться созерцанию бесконечной, удивительной красоты безбрежных морских просторов. «Может быть, мы остановимся здесь?» – спрашиваю я Лилю и Наталию. «Нет. Это самое опасное место. Если ты остановишься здесь, то никогда не попадешь на Остров. Никогда» – говорит Лиля. «Поэтому, ни в коем случае не отпускай наших рук» - просит Наталия.
И мы идём дальше и подходим к длинному-длинному мысу, глубоко впадающему в море. И мы подходим к самому его краю. «Вот, мы и пришли, дальше ты пойдёшь один» - говорит Наталия. «Теперь ты можешь отпустить наши руки» – говорит Лиля.
«А куда я должен дальше идти?» – спрашиваю я. «Видишь, там, на горизонте виднеется Остров». Я киваю. «Путь туда окажется дольше, чем ты можешь предположить» – предупреждают Лиля и Наталия. «Но как же я попаду туда?» – удивляюсь я. Они наклоняются и поднимают с земли щепочку и листик. Втыкают листик в щепочку и опускают на воду, и щепочка превращается в карбас с парусом. «Сквозь все шторма и бури ты должен добраться до Острова. Это будет тяжело. Там обитает огромный Чёрный Дракон. И ты должен победить его. Это будет ещё сложнее. Но знай, если ты не победишь Дракона, ты не сможешь вернуться Домой» - предупреждает Наталия. «Но как же я убью его, если у меня даже меча нет?» – удивляюсь я. «А кто сказал, что ты должен убить его? Ты должен победить его, а не убить. Потому, что Чёрный Дракон – это ты сам» – говорит Лиля. «Иди. Тебе пора» – говорят они, и я сажусь в карбас. Они отталкивают меня от берега и смотрят в след. «А вы? А как же вы?» – кричу я им. «А мы будем ждать тебя!» отвечают они и машут руками.
Деревья. Утро. Телефон.
Открываю глаза. Рядом никого. Лежу и смотрю в потолок. На душе какая-то странная, ничем не объяснимая лёгкость. Словно бы затишье перед бурей. Даже шевельнуться боюсь, чтобы эту лёгкость мимолётную не спугнуть ненароком. Чувствую интуитивно, скоро будет всё как прежде, а может быть даже и хуже. Я ведь словно узник брожу по кругу, по одним и тем же сырым, жутковатым коридорам: налево, направо, прямо, налево, направо и прямо. И снова налево, направо, прямо. Будто старая заезженная пластинка. Снова и снова по бесконечному лабиринту. Но ведь должен же быть где-то выход, должна же быть дверь на свободу, к свету. Чтобы снова любить, чтобы снова дышать. Чтобы снова как птица, чтобы снова как ветер.
На кухне Наталия неподвижно смотрит на искромсанные, изуродованные деревья за окном. Я стою на пороге и жду, когда же она обернётся. Наконец она оборачивается, и меня больно ранят её бесконечно-грустные глаза. «Я очень люблю тополиные аллеи»,- печально говорит она – «Особенно осенью. Идёшь, небо синее, а они жёлтые и высоко-высоко арками сходятся, и ладошками машут, и шуршат, и от этого взлетаешь в невесомости, летишь. А когда их режут такая злоба и беззащитность внутри».
«Лиля! Ты, что совсем-совсем не ложилась?» – беспокоюсь я. «В подобную ночь, я думаю можно и вовсе обойтись без сна. Чтобы увидеть все. Чтобы понять. Чтобы запомнить. Когда ты здесь, право жаль тратить время на столь примитивное занятие как сон. Ведь это такое необычное и изумительное по своей красоте время. Ведь всё это очень кратковременно и вскоре закончится» – ещё более печально говорит Наталия. А потом, словно внезапно вспомнив что-то очень весёлое, начинает улыбаться и её глаза, как и раньше, начинают излучать зелёное море мягкого света. Она неторопливо подходит ко мне, и слегка опираясь на моё плечо, встает на цыпочки и целует меня в щёку. «Доброе утро! Хочешь, я заварю тебе зелёный чай?». Я непроизвольно обнимаю её рукой за талию, и она едва заметно прижимается ко мне. Сердце сжимается от мимолётного воспоминания о давно забытой нежности. «Какая всё-таки большая редкость встретить по настоящему красивого человека» – думаю, я, и сердце в груди подтверждает это свинговым ритмом. Тут я обращаю внимание на телефон в руке у Наталии. «Такой же, как у меня» – проносится в мозгу. Она ловит мой взгляд и спокойно улыбается в ответ: «Я читала твои СМСки. Ты вчера оставил его здесь». Я убираю свою руку: «Лиля! Тебе не стыдно?». Она притворно вздыхает, а потом, наклонив голову, говорит ровным голосом: «Нет. Мне не стыдно. Неужели ты не понимаешь, что я хочу знать о тебе всё. Скоро ты уйдёшь, а я ещё так мало знаю о тебе. Это так грустно. Садись, сейчас мы будем пить чай». Ну, что можно ответить на это человеку, который вчера вытащил тебя из-за черты. Я сижу и наблюдаю, как Наталия заваривает чай в высоком керамическом чайнике. Она ставит на стол чашки. Они не такие изящные, как кофейные, но тоже не лишены вкуса. И вдруг быстрым движением она меняет чашки местами. «Ой, а почему ты так сделала?» - интересуюсь я. «А ты угадай!» – смеётся Наталия. «Ну, Лиля, ну, пожалуйста...» – я знаю, что ей нравится, когда я так дурачусь. «Просто я отдала тебе свою чашку» – улыбается Наталия. «Но они же одинаковые» – удивляюсь я. «Видишь здесь сверху у края трещинка – это моя».
Как я и предполагал, после чая Наталия закуривает сигарету. Но на этот раз она не молчит. «Мне так много надо сказать тебе пока ты не ушёл». Она делает паузу. «Боюсь только, что я не смогу подобрать нужных слов, и ты не сможешь меня понять. Вчера ты мог стать мёртвым для всего мира, но рядом оказалась я, и у тебя появился новый шанс, чтобы жить. Но, чтобы использовать этот шанс, тебе нужно попробовать, жить, так, словно, ты умер для всех. Поверь, я хочу помочь тебе. Для того чтобы ты смог забыть её нужно, чтобы, прервалась, та, невидимая, пуповина, которая связывает тебя с ней и через, которую утекают в безвоздушное пространство все твои жизненные силы. А для этого она должна считать, что ты умер. Что тебя больше нет. И тогда вы окажетесь словно бы в разных мирах, и связь прервётся. И тогда ты опять станешь самим собой, и будешь наконец-то свободен, и снова будешь живым. Пока ты спал, я воспользовалась твоим телефоном и наугад разослала несколько СМСок о том, что ты вчера умер. Но имени ее я не знаю, и может быть, я и промахнулась. И если это так, тогда ты должен сделать это сам. Ты должен это сделать». Я хватаю со стола телефон и кричу: «Ты, что спятила?». «Да» – тихо, но очень твердо отвечает Наталия. Несколько СМСок с таким текстом действительно были отправлены разным людям.
«Что ты натворила!» – злобно ору на неё я. И в этот момент сотни, тысячи бешеных вирусов, ядовитых саблезубых червяков и других мерзких тварей начинаются вгрызаться мне в душу, и я корчусь от боли. Я вскакиваю и бегу в прихожую и торопливо начинаю одеваться. Подхожу к двери и начинаю открывать её, но в этот момент я отчётливо вижу себя со стороны, себя вчерашнего, беспомощно лежащего на полу в кухне и понимаю, что я не смогу вот так уйти. Я оборачиваюсь и вижу какую-то всю сжавшуюся и съёжившуюся Наталию, которой никак не удается вытащить из пачки сигарету. Я делаю несколько шагов вперёд и останавливаюсь на пороге кухни. Наталья вскакивает, подбегает и прижимается ко мне. Несколько секунд она молчит, затем поднимает голову и говорит тихо: «Я буду ждать тебя. Иди. Тебе пора».
Домой. От себя к себе.
Я не вызываю лифт. Я сбегаю по лестнице вниз, и резко хлопнув парадной дверью, выскакиваю на улицу. Боль неумолимо гонит меня вперёд за противоядием. Очередной виток спирали. Ещё раз. Всё опять вернулось к исходной точке. Но в мозгу непрерывно, очень тихо, однако очень настойчиво, звучит, словно тревожный зуммер: а может быть действительно Лиля права и может быть это и в самом деле мой единственный шанс и я должен умереть для всех, чтобы воскреснуть для себя? Бегу, перепрыгивая через лужи, и при этом ощущаю, что что-то не так. Вроде бы всё, так как и раньше и в то же время что-то не так. И поддавшись, как порыву ветра, какому-то неосознанному внутреннему импульсу я вдруг резко оборачиваюсь и вижу позади себя, ярко сверкающую на солнце, очень тонкую серебряную нить.